Знакомства | Интим товары | Книги | Видео | Вакансии
в

xxLive.RU

Новости, анекдоты, блоги, форумы, фото: мир эротики и секса.

Приколы RSS/XML

Архив приколов

Приколы

Все приколы интернета: картинки, фото, видео, скрытая камера
  • Phoenix Station by GlennClovis

  • ★ ★ ★

    https://www.litmir.me/data/Book/0/10000/10029/BC4_1490514908.jpg

    Город назывался Алленштейн. Наш штаб дивизии расположился недалеко от города в каком–то брошенном хозяевами имении. Хозяева, видно, бежали в панической спешке, захватив только самое необходимое, а все остальное: посуда, книги в шкафах, перины, одежда и прочие тряпки – все было переворошено, раскидано. Окна были выбиты, под ногами хрустело стеклянное крошево, шелестела бумага; по полу были рассыпаны фотокарточки, много фотокарточек. Надменные фашистские офицеры в отутюженных мундирах, красивые немки, детские мордашки. И среди этого разора две запуганные живые души, немолодая худая немка и мальчишка, первые невоенные немцы, гражданское население, так сказать. Их обнаружил в одной из комнат старшина Шевчук, который уже распоряжался в доме, как в казарме. «Убрать, подмести, вынести вон!» Заметил немку и: «Кто такая?!» Смертно–бледное лицо и увидевшие свою погибель или конец света немецкие глаза. «Вег, вег, шнель! – прикрикнул старшина. – Кому говорят! Шнель давай». Немка с мальчонкой, одетые в пальто, ни живы и ни мертвы, волоча по полу узлы, потащились к выходу. То ли от страха, то ли большой узел был очень тяжел немка с трудом сдвинула его с места. «Быстро, шнель!» Мы смотрели на немку равнодушно или, вернее, насмешливо–презрительно – напуганная насмерть, волокущая по полу узел, она не могла наши сердца, покрытые за годы войны коростой ненависти к немцам, тронуть жалостью. Она уже была в отчаянии, она тряслась, затравленно озираясь безнадежными глазами. И тут шевельнулось во мне какое–то слабенькое сочувствие к ней, потому как подумалось мне, что немка эта, может, жила здесь прислугой и хозяева бросили ее с ребенком на произвол судьбы, что она сейчас не враг, а всего лишь измученная войной и до смерти напуганная баба. Я поднял узел, тяжелый узел, и спустил на первый этаж, немка и мальчонка шли за мной. Оставлять их на первом этаже, наверное, тоже нельзя было, там тоже располагались наши штабисты, поэтому я потащил немкин узел на двор и отнес к воротам, вернее, к двери какого–то не то домика, не то сарая, стоящего у ворот. «Данке шён, данке шён!» – без конца повторяла немка, кланяясь мне и вглядываясь в мои глаза скорее изумленно, чем благодарно. Видно, самое поразительное для нее здесь было не то, что ее выгнали на улицу вместе с узлами – чего еще можно было ждать от этих казаков (наверное, она нас считала казаками) и большевиков, а то, что один из них, маленький, чубатый, с азиатской рожей, пожалел ее, помог ей…
    После завтрака эскадронное построение. Командир нашего комендантского эскадрона капитан Лысенко, высокий, сухотелый, в кубанке и синей венгерке, прочитал нам приказ Военного совета фронта. В приказе Военный совет и штаб фронта поздравляли солдат, сержантов и офицеров с историческим событием – переходом нашими войсками границы Германии. В приказе говорилось, что Красная Армия несет освободительную миссию («Надо спросить, что такое «миссия»), что мы воюем с фашистской армией, а не с мирным населением, что мы пришли в Германию не мстить, а помочь избавиться немецкому народу от фашизма…
    Затем капитан перешел на свой обычный солдатский язык:
    – Еще вот что. Мы все тут мужики. Четвертый год спим в обнимку с карабином, жен своих изредка только во сне видим. Так вот, кое–кто сразу же начнет хватать немок за юбку. Предупреждаю: всякие сношения с бабами на территории врага, во–первых, разлагают дисциплину в армии, во–вторых, можно легко подцепить известную фронтовую болезнь, которая в боевых условиях будет приравниваться к членовредительству. Вы сами понимаете, что полагается за членовредительство. Вопросы есть? Если нет вопросов, разойдись.
    Не всем понравился приказ Военного совета. Курили, обсуждали.
    – А они что у нас творили! Людей заживо жгли, детей брали за ногу и об стенку! Будь моя воля, я бы им, сволочам, показал!
    – Ну, насчет населения, оно, может, и верно…
    – А по мне все они фашисты. Их надо так проучить, чтобы навсегда отбило охоту воевать с русскими!
    – Интересно, какую казнь придумают этому Гитлеру? Неужели просто расстреляют или повесят?
    – Его еще поймать надо. Он, гад, смоется и спрячется где–нибудь.
    – Никуда он не денется.
    – Хлопцы, кому коня надо подковать, не теряй время, – это эскадронный коваль Маштаков.
    – Кончай перекур!
    Подковали коней, шипы заменили на подковах, почистили амуницию, оружие, потом малость поспали. А после обеда снова команда: «Хомутай, запрягай, по коням!»
    Проехали через Алленштейн, уже занятый нашими, без жителей, и выжигаемый зловещим пожаром войны. Это был первый европейский, или, вернее, первый немецкий город в моей жизни. Алленштейн не был похож на те города, которые я видел раньше, на Ленинград, к примеру, или Белосток. Это был многоэтажный темный город с угрюмо–серыми, как бы сплошными домами и узкими, выложенными брусчаткой мостовыми. Дома были как скалы, вернее, они казались вырубленными из темных тяжелых скал не столько для жилья, сколько для украшения города (башенки, карнизы, балконы, колонны, фигурки, звериные морды). Теперь в этих каменных ущельях, по которым гулял чадный ветер, неся клубы дыма и хлопья сажи, было тесно лошадям, людям, машинам, тесно и жарко. Потому что многие дома горели, языки пламени высовывались из окон, круто загибались вверх и метались по стене, будто пытаясь улететь вслед за черным дымом. Оконные проемы сквозили огнем, как печные устья, а окна негоревших домов были темны, глухи и безлюдны.
    Проезжали мимо длинных трупов немецких солдат. Они мне уже были привычны, я был к ним равнодушен. Потом проехали мимо убитой старушки. Маленькая, во всем черном, в шляпке, она уткнулась в камни мостовой и закоченела в луже собственной крови. Почему она не ушла из города? Не успела? Не хотела? Как угодила под пули? Меня больше удивило даже не то, что убили старуху, а то, что в этом городе жили, могли жить такие вот обыкновенные старушки…

    * * *

    – Я француз, я француз! – все повторял немец, всматриваясь в комэска с мольбой обреченного.
    – Может, эльзасец? – сказал Ковригин. – Таких мы брали в плен.
    – Йа, йа, Эльзас, Эльзас–Лотарингия! – шумно обрадовался фриц, и в его затравленных глазах затеплилась надежда.
    Комэска, выпивший малость, смотрел на пленного тяжелым взглядом влажных и как будто чуть заплаканных глаз.
    – Что мне с тобой делать, француз? – комэска подумал и махнул рукоятью плетки в сторону нашего тыла. – Топай давай в плен, ищи комендатуру!
    – Йа, йа, комендатура! – эльзасец, видно, все еще никак не мог поверить, что русские его не расстреляют, он неуверенно опустил руки, потоптался на месте, улыбаясь опасливо–заискивающе, затем пошел как–то бочком–бочком; пройдя немного, снял с головы каску, швырнул в кювет и зашагал, почти побежал по дороге.
    – А это что за гусь? – комэска перевел взгляд на фрица Шалаева.
    Это был рослый немец лет тридцати, офицер, кажется, обер–лейтенант; был он в шапке с широким козырьком и по сравнению с эльзасцем сохранил выправку, держался прямо и надменно, глядел с ненавистью, хотя лицо его, заросшее рыжеватой щетиной, было землисто–серо. Рук он не поднял.
    – Офицер, товарищ капитан, – доложил Шалаев. – Отстреливался, чуть не убил меня! – повернулся к немцу и гаркнул: – Ханде хох, морда фашистская!
    Немец не шелохнулся.
    – Ковригин, спроси: какая часть здесь оборонялась? – комэска кивнул на пленного.
    Трудно подбирая немецкие слова, старший лейтенант Ковригин что–то спросил у немца. Немец не ответил. С какой открытой ненавистью, ядовитым презрением и надменным изумлением он смотрел с высоты своего роста на капитана: вот такие малорослые, скуластые, узкоглазые азиаты побеждают нас, немцев, о майн гот, они уже в Германии! «Ненавижу вас, ненавижу!» – кричали его белесые льдистые немецкие глаза.
    Капитан Овсянников, невысокий, ширококостный, немолодой, выпивший, багровея лицом, какое–то время взглядывал на немца маленькими слезящимися глазами, в которых мутнела спокойная, но беспощадная ненависть к одному из тех, кто убил его жену и детей, поглядел и коротко приказал своему приемному сыну Костику:
    – Костик, а ну, врежь ему!
    Костик, с автоматом на груди, дернулся вперед и с двух–трех шагов, от пояса, всадил в живот немца длинную очередь. Немец упал как подкошенный. Из–под клочьев сукна его шинели повыше поясного ремня закурился дымок опаленной шерсти. Костик медленно попятился от немца и оглянулся на ребят с бледной улыбкой, дескать, видели, как это я. Капитан Овсянников поглядел на Костика странным хмельным взглядом и, вдруг рассердившись на нас, закричал:
    – Чего столпились?! Дохлого фрица не видели?! Вперед давай, вперед!..
    Мы зашагали по шоссе дальше. Шли вразброд, смешиваясь взводами. Комэска с ординарцем и Костиком, наш взводный и командиры остальных взводов шли позади. Ковригин оторвался от них, догнал нас и, шагая рядом с Шалаевым своей кривоногой, чуть развалистой походкой, сказал ему негромко, как бы между прочим:
    – Шалаев, отдай сюда пистолет.
    – Ну, товарищ старший лейтенант, я же его в бою добыл, жизнью рисковал.
    – Не положено. У тебя есть личное оружие.
    Шалаев вытащил из–за пазухи пистолет, такой ловкий, красивый, и сунул старшему лейтенанту. Взводный вынул обойму, вставил обратно и сказал:
    – Как он еще не убил тебя.
    – Он же на бегу стрелял. Да издалека. Когда я догнал его, у него уже патроны вышли. И попал бы – не убил. Эта штука на сто метров телогрейку не пробивает. Я пробовал.
    – Ты еще скажешь, Шалаев. Это же «вальтер», у него отличный бой, – насмешливо проговорил старший лейтенант и, отстав, снова присоединился к офицерам.
    – Хрен с ним, я еще достану, – сказал Шалаев и вытащил из кармана часы на цепочке. Зато вот что у меня есть. Вот это трофейчик!
    Карманные и ручные часики были моей мечтой, я их никогда в руках даже не держал, иногда мне снились сладостные сны, будто у меня появились ручные часы, но я не смог бы, не посмел бы отобрать их у пленного, тем более сорвать у убитого. Плохая примета – убьет. Оставалось только завидовать Шалаеву, этому ушлому, смелому и хваткому солдату, которому сам черт не брат.
    Мы прошли по шоссе с километр без боя – никого не было ни на шоссе, ни по сторонам дороги, и нам коноводы подали коней. Решитилов подвел ко мне Машку, мне отрадно было видеть снова своего коня, я с удовольствием вдыхал запахи конского пота, шерсти и кожи, эти извечные и родные мне с детства запахи крестьянской жизни, крестьянского труда и дороги. Я снова был «копытником», конником, может, и конюхом. Я подтянул подпруги, и была команда «садись!». И мы поехали. Приятно было чувствовать себя снова в седле. Мы уже отошли немного после смертельного возбуждения, отошли от недоступных нашему пониманию чувств, пережитых нами во время атаки, во время преследования бегущих фрицев, и лица, глаза наши стали прежними, обыкновенными лицами и глазами обыкновенных юнцов и мужиков. На лицах наших, в глазах наших снова проступили и простая улыбка, и молодая жадность к жизни, и усталость. Музафаров, который, когда поднимался первым в атаку, был бледно–серым и остервенелым, ехал теперь с насмешливо–важным выражением на румяной мальчишеской роже; глаза Баулина снова стали мягкими и задумчивыми, думал он, наверное, о своей затерявшейся в немецкой неволе жене, размечтался о встрече с ней. А у меня перед глазами, мешая мне углубиться в сладостные ощущения жизни и в мысли о Полине, о которой я думал всегда, у меня перед глазами все еще стоял расстрелянный немец. Нет, я не считал, что расстреляли мы безоружного пленного, он не был пленным, он даже не поднял рук, он бил по нас с увала, потом отстреливался, вел себя надменно, нагло; я знал, был уверен, что если бы он поднял руки и держался смирно, как подобает пленному, или хотя бы произнес «Гитлер капут!», как обычно делают попавшие в плен немецкие солдаты, тогда, наверное, мы не убили бы его. Нет, не жалко было мне его. У комэска под немецкими бомбами погибли жена и дети, а у Костика на глазах фашистские нелюди повесили мать. Но мне все же думалось, что не надо было убивать немца Костику, четырнадцатилетнему мальчишке, что не должен был комэска приказывать Костику убивать…


    Хотел выбрать цитаты по теме "изнасилованных немок", но в итоге очнулся, прочитав треть. Книгу нежно обожаю с детства — за язык, с тонкой мудростью правильного мусульманского человека, и за сдерживаемую, но сочащуюся сквозь слова боль. Вообще, читать у этого автора надо всё. Сборник повестей и рассказов я растрепал до степени выпадания листков — перечитывал раз двадцать.
    И сейчас дочитаю.

    Кто осилит — изложите впечатления в комментариях, не поленитесь.

    Написал блистающий Sokira_Stalina на 1941-1945.d3.ru / комментировать

  • У вас машина не горит?

  • Грязная маленькая ласка

  • Гавайи в завораживающих снимках Винсента Лима

    http://supercoolpics.com/gavaji-v-zavorazhivayushhih-snimkah-vinsenta-lima/

    Посетить Гавайи – мечта многих. В этом месте чувствуется особое единение с природой, завораживающие пейзажи переполняют эмоциями. А пока нет возможности побывать в этом сказочном...

    Читать далее>>

    Написал supercoolpics1 на supercoolpics.d3.ru / комментировать

  • Парализующее рукопожатие

  • Работа в Евросети. Скандалы, интриги, расследования

    https://www.youtube.com/watch?v=CElyHcPOMLM&feature=youtu.be&t=354

    Для клиентов "Евросети" этот ролик тоже будет полезным. Смотреть можно с 5:54.

    Написал experov на experov.d3.ru / комментировать

  • The Brainkiller — I'm Crazy (Original Mix)

    https://www.youtube.com/watch?v=sIc6jr61V24

    Снова брякс, но трек 10 из 10 просто, как по мне.

    Написал Darkpalladin на dnb.d3.ru / комментировать

Следующая страница »


© 2004-2007 XXLive.RU
Rambler's Top100